Продолжение...

Чтобы сопоставить идеологию архитектуры 1920-х (авангарда) и 1930-х гг. (после взятия курса освоения культурного наследия) мы начнем с фрагментов пояснительных записок архитекторов-авангардистов к своим проектам, в которых они изложили свою творческую программу. За образец можно взять «Махорку» К.С. Мельникова, где зодчий сам определил основные архитектурные особенности сооружения, ставшие впоследствии своеобразным кредо архитектора:

«1. Объёмы сдвинуты с опор

2. У открытой наружной лестницы ступени-консоли

3. Односкатная стремительность кровель

4. Прозрачность углового остекления»16 (выделено Е.В.).

И далее фрагменты из описания ДК Пролетарского района братьев Весниных: «Социалистический Дворец культуры должен прежде всего вызывать ощущение свободы... Это ощущение мы пытались создать путем применения принципа перетекающего внутреннего пространства, раскрывающего и облегчающегоинтерьер ... Лучшие образцы народной архитектуры учат нас не замыкать внутреннее пространство в чуждую ему архитектуру, а облекать его в соответствующие ему формы, пластически его выражающие… Мы стремились найти образ пролетарского Дворца культуры, дать простые, ясные формы, благородные соотношения масс, объёмов, плоскостей, проёмов в единстве деталей и целого, в единстве внутреннего пространства и внешнего оформления… Фойе малого и большого театра решено по принципу переливающегося пространства, дающего богатство впечатлений от постоянно меняющихся перспектив и от постоянной смены пространственных величин». 17 (выделено Е.В.).

А вот уже ряд положений из итогов конкурса на проект Дворца Советов 28 февраля 1932 г., где впервые сказано, как должно выглядеть главное здание страны:

«2. Не допускается соединение главных зал (посредством механических устройств) в один зал.

5. Пропуск массовых демонстраций через главные залы Дворца Советов не требуется. Организация площади и проездов около Дворца Советов должна обеспечить широкий доступ к нему массовых демонстраций.

7. Преобладающую во многих проектах приземистость зданий необходимо преодолеть смелой высотной композицией сооружения...»18

При проектировании Дворца Советов, образ которого и явился тем поворотом к освоению наследия, начинают создавать уже визуальность новой жизни, а не саму новую жизнь, к которой так стремились архитекторы авангарда. Теперь монументальность, массивность, симметрия и вертикальность, заявленные в конкурсе, призваны продемонстрировать совершенно иное отношение к пространству и сооружениям, которые должны вырастать из земли и устанавливаться как монументы, играя роль символов эпохи. На этом были завершены «левые» архитектурные поиски здания зрелищного типа, проницаемого и пространственно-открытого для масс, как предполагалось в клубах К.С. Мельникова или конкурсных проектах театра массового действа в Харькове и Оперно-драматического театра в Ростове-на-Дону с их системой трансформирующихся пространств. Становится недопустимой характерная для авангарда проницаемость, а пропуску массовых демонстраций через главные залы отныне противопоставлено предстояние этих масс на огромной площади. Все новаторские приемы архитектуры 1920-х гг., демонстрирующие возможности материала и техники (консольные выносы, сферические поверхности и пр.) резко подвергаются критике.

В качестве примера эволюции в восприятии авангардной архитектуры современниками приведем здание рабочего клуба им. И.В. Русакова, построенного К.С. Мельниковым на ул. Стромынке. К.С. Мельников всегда считал, что архитектор должен не подчиняться инженерно-строительным возможностям своего времени, а наоборот, своими задачами заставлять последние развиваться. В ДК Русакова был поставлен ряд таких технических задач, связанных с осуществлением системы трансформирующихся перегородок зрительного зала (т.н. «живые» стены) и консольными помещениями значительного выноса. Современник К.С. Мельникова Н.В. Лухманов в своей книге «Архитектура клуба» дает оценку этому взаимоотношению архитектуры и инженерии: «Архитектор К.С. Мельников в своих проектах рабочих клубов применял «живые» стены не во имя голой архитектурной идеи. Им руководил прежде всего принцип точного предопределения функциональных черт помещения рабочего клуба. Этот принцип вылился в четкую органическую систему зал… Когда архитектором были представлены губотделу коммунальников проекты клубов с раздвижными стенами, наши строительные организации наотрез отказались от устройства «живых» стен, мотивируя свой отказ технической невозможностью осуществить замысел… В итоге – только весной 1929 г. молодым архитектором-механиком Н.И. Губиным был в окончательном виде составлен проект осуществления «живых» стен… Просматривая эти чертежи… каждый сможет учесть роль, которую сыграет новая архитектура в вопросах изменения строительных навыков и традиций… Более того, очевидно наступление архитектуры на инженерию, уступающую пальму первенства архитектуре в деле изобретательского нахождения новых пространственных форм и конструкций. Успех этого наступления чрезвычайно важен в нашу эпоху»19.

В новой культуре с ее антропоморфным видением архитектуры, здания К.С. Мельникова уже воспринимаются как образцы «бесплодного формотворчества» (Р. Хигер). В частности консоли в клубе Русакова сравниваются с бетонными «опухолями, из которых архитектор составил главный фасад, умудрившись разместить в этих наростах балконы зрительного зала»20. А экспериментальные инженерные поиски, проведенные в этом здании, профессиональной (!) средой трактуются как «трюкачество»: «Сидя в зрительном зале, который держится на консолях, боишься провалиться»21.

Практически весь арсенал выразительных средств «современной» архитектуры – сдвиги плоскостей и объемов, их нарочитая асимметрия, стремительность, выраженная в спиралях, консольных выносах, перетекающих пространствах – лягут в основу «диагноза» в сломе всех законов архитектоники и статики, вынесенного архитектурной полемикой середины 1930-х гг.


Наглядно эта новая позиция прочитывается в статьях, посвященных завершению строительства здания Наркомлегпрома Ле Корбюзье, который стал показательным примером «некрасивых», «скучных» коробок-нагромождений из бетона, железа и стекла «на курьих ножках»22. Согласно периодике этого времени здание Наркомлегпрома – чужеродный и враждебный «культурный анахронизм» (Д.Е. Аркин), против которого выступает простой народ23. Интересно, что опровержение официальной теории мы находим в записях В.А. Веснина, которому было важно лично узнать подлинное отношение к этому сооружению людей из непрофессиональной среды. В своих заметках архитектор приводит состоявшийся диалог с рабочим шахты № 18 Борисовым, с которым знаменитый зодчий познакомился у дома Корбюзье.

«Борисов: Нас, шахтеров, удивляет, как это дом стоит без первого этажа на столбах, ведь какой должен быть расчет, чтобы не повалился, весь дом как бы вознесен в воздух.

Веснин: Мне тоже очень нравится этот дом, а приходится слышать, что многие его ругают.

Борисов: Врут, никто его не ругает, все хвалят, останавливаются и удивляются»24. После приведенного диалога В.А. Веснин с горечью делает вывод о том, как часто приходится слышать из уст людей, считающих себя компетентными в вопросах архитектуры, архитектурных критиков и просто обывателей пустые обвинения конструктивизма в упрощенчестве, нигилизме и т.д., и «все это злопыхательство против новой архитектуры выдается часто за мнение рабочих масс»25.

В итоге открытый первый этаж дома Корбюзье в конце концов застраивается стенами – «в этом виде дом уже не так страшен» новой культуре26.

Тем не менее, резолюция 1932 г. не стала, как принято считать, финалом для экспериментов авангардистов, а лишь новым этапом в развитии их аналитического метода. В данном случае мы сознательно объединяем аналитический (функциональный) и формально-композиционный методы проектирования, соответствующие конструктивизму и рационализму соответственно. Несмотря на творческое своеобразие каждой из указанных группировок, очевидна системность архитектуры авангарда как определенных принципов работы, а не набора формальных приемов (как это было в случае стилизаторства у ряда архитекторов, воспринявшим «образ» конструктивизма, а не сам конструктивизм с его системой логики и пластики). Различие между рационалистами и конструктивистами было не в методе, а в задаче: если первые изучали рациональное восприятие архитектурной формы человеческим глазом, то вторые – исследовали закономерности пространственного построения путем очищения архитектурной формы, создания ясного, четкого, логически устроенного архитектурного организма27 для осуществления определенных жизненных процессов («архитектор – не декоратор, а организатор жизни»).

Именно сочетание авангардной теории формообразования и классических принципов и элементов породило такой феномен как постконструктивизм. Для А.А. Веснина работа с наследием означает не формальное внедрение классики в советскую архитектуру, а ее критическая «переработка» в соответствии с новым контекстом. «При освоении архитектурного наследия должна быть проделана углубленная работа по архитектурно-формальному анализу лучших образцов архитектуры с целью изучения композиционных средств, которыми пользовались большие мастера для достижения в архитектуре образности, целостности, органичности, стильности, для достижения единства формы и содержания, для достижения тех или иных архитектурных качеств: монументальности, устойчивости, легкости, стройности, величественности, статичности, динамичности и т.д.»28 (ил. 4)

Конструктивизм для идеологов авангарда – не стиль, а навыки аналитического мышления: «Я конструктивист и думаю, что конструктивизм, в самом хорошем смысле этого слова, был присущ всем лучшим архитектурным эпохам»29. Поэтому архитекторы при помощи языка классики и принципов аналитического метода смогли найти баланс между монументальностью и динамикой, массивностью и асимметрией. Такой баланс нам демонстрируют, к примеру, Дом Белорусско-Балтийской жел. дороги и электроподстанция метрополитена (Д.Ф. Фридман), первый жилой дом Ленсовета (Е.А. Левинсон, И.И. Фомин), Военная академия Фрунзе и здание Наркомата обороны (Л.В. Руднев, В.О. Мунц), жилой дом Военно-инженерной академии им. В.В. Куйбышева (И.А. Голосов), ДК им. С.М. Кирова и др. многочисленные жилые и общественные постройки по всей стране. (ил. 5-11)

В тридцатые годы происходит смещение акцента с определения формализма как рационалистического метода проектирования на его негативную интерпретацию через ряд вульгарно-разговорных ярлыков (часто фигурирует слово «эквилибристика»). В качестве основной жертвы от формалистов был выбран К.С. Мельников. Это показывает, что в архитектурной среде того времени он воспринимался как рационалист, хотя формально не входил в АСНОВА. Периодически к формалистам так или иначе относили все «левые» группировки,выделялось даже отдельное формалистическое крыло конструктивизма – «леонидовцы» (последователи главного экспериментатора в архитектуре авангарда). Однако в документах непосредственно перед Первым всесоюзным съездом советских архитекторов 1937 г. и на самом Съезде положение конструктивистов и формалистов в архитектурном сообществе было резко отличным (несмотря на то, что в итоге оба течения были объявлены враждебными новой идеологии). Так, в записях, которые делал К.С. Алабян по ходу выступления Л.М. Кагановича на совещании партгруппы архитекторов перед Съездом, отмечено: «Формалистов надо разоблачить до конца и бить их. Конструктивистов надо критиковать, но надо указать на их положительную сторону»30 (выделено Е.В).

Новой архитектурной «элитой» должны были стать коммунисты, которые пришли на смену традиционалистам и конструктивистам и превратили архитектуру во фронт классовой борьбы: «Съезд должен явиться замечательной демонстрацией нашего роста, солидарности. Надо беспартийную массу повести за собой, а для этого нужно, чтобы коммунисты ... действительно стали активной фигурой на Съезде»31.

Эта смена осуществлялась в мастерских Моссовета, где у каждого руководителя той или иной мастерской был заместитель, происходивший из бывшей группы ВОПРА. Задача у этих заместителей стояла «обработать» того или иного беспартийного члена Союза32. Особая ситуация оказалась с заместителем К.С. Мельникова В. Лебедевым, который положительно представил работу мастерской № 7 в своем отчете, после чего Л.М. Кагановичу последовало письмо от К.С. Алабяна, указавшего, что В. Лебедев не справляется с возложенными на него обязанностями33.

Эти фактические доносы К.С. Алабяна сыграли важную роль в судьбе «мастеров», поэтому мы проиллюстрируем часть из них. В 1934 г. К.С. Алабян пишет в своем докладе Л.М. Кагановичу: «Фактически из всех его (К.С. Мельникова – прим. Е.В.) проектов за полгода ... принят только проект оформления гаража Интуриста. Остальные носят экспериментальный характер и не реальны в строительстве»34. Через год он доложит в президиум Арплана: «За два года существования проектных и планировочных мастерских ряд руководителей себя не оправдали на своей работе. По моему мнению, это относится к архитекторам Мельникову, Ладовскому, Кондрашову, Кокорину и т.п. В то же время ряд архитекторов, работающих в мастерских в качестве авторов, могут быть выдвинуты в руководители (Власов, Чечулин, Мордвинов, Гольц, Соболев и т.п.). В связи с этим считаю необходимым обсудить ... о составе руководителей проектных и планировочных мастерских»35. К.С. Алабян, пусть не сразу, но в итоге добился своего – после Первого всесоюзного съезда советских архитекторов 1937 г. мастерская К.С. Мельникова была расформирована, а сам архитектор еще полгода проработал в мастерской № 2 у А.В. Щусева, затем уволился и вышел на пенсию36.

Еще один конфликт разворачивался в проектной мастерской Моссовета № 3 между так называемыми «ленинградцами» под руководством И.А. Фомина и молодыми архитекторами, группирующихся вокруг его заместителя А.Г. Мордвинова: «Руководство Фомина практически не ведет архитектуру вперед, она застыла на своем месте (спаренные колонны, спаренные пилястры ... и все в этом духе) ... Вторая группа молодых архитекторов ... фактически никакого руководства от Фомина не получает. Это группа молодых, довольно талантливых архитекторов. Заместитель по архитектурной части т. Мордвинов талантливый архитектор, очень загружен своей работой и необходимого влияния большевика в мастерской не имеет»37 (выделено Е.В.). Противостояние закончилось тем, что в 1936 г., после смерти И.А. Фомина, его молодой заместитель занял сначала место руководителя мастерской, а позже поднялся до поста вице­президента, а затем и президента Академии архитектуры. Через год А.Г. Мордвинов подведет итоги работы у мастера: «В прошлом году в третьей мастерской создали мне такую атмосферу, что я находился в творческом маразме и только сейчас начинаю из этого творческого маразма оправляться»38.

Если рационалисты, которые фактически распались еще до 1932 г., угрозы уже не представляли, то с конструктивистами дело обстояло сложнее, тем более, что ряд архитекторов работал в важнейших наркоматах страны (Наркомате тяжёлой промышленности, Наркомате путей сообщения, Наркомате легкой промышленности). Вплоть до самого Первого всесоюзного съезда советских архитекторов большинство лидеров авангарда продолжали публично называть себя конструктивистами: «По особому стоит вопрос об А. Веснине, Гинзбурге и Колли. Если Веснин А. ни с каких своих позиций не отступает, то Гинзбург на словах пытается перестроиться, практически оставаясь на старых позициях»39.

По мере приближения Первого всесоюзного съезда советских архитекторов вытеснение авангардных навыков мышления из архитектурной практики происходило уже по всем фронтам: «необходимо проводить углубленную систематическую работу по дифференциации и политическому воспитаниюархитекторов, одновременно ведя решительную борьбу с классово чуждыми элементами, разоблачая их путем широкой творческой дискуссии и самокритики»40(выделено Е.В.). Первый всесоюзный съезд архитекторов 1937 г., проходивший в Колонном зале Дома союзов, стал финальным сражением и площадкой, на которой партийная архитектурная «элита» продемонстрировала свои успехи по «перевоспитанию» архитектурно-строительного кадрового ресурса страны (ил. 12). Его сценарий был идеально подготовлен и срежиссирован. Основную массу на Съезде составили партийцы, рекомендованные от региональных парторганизаций люди и «перевоспитавшиеся» архитекторы, тексты которых были предварительно одобрены. В.А. Веснин и М.Я. Гинзбург на Съезде проходили как «перевоспитавшиеся» архитекторы. Будучи главными идеологами конструктивизма, они выступали как символические фигуры, в лице которых авангард должен был потерпеть поражение. Не приходится сомневаться, что тексты их выступлений также были пропущены через идеологический «фильтр», ведь к их выступлению начали готовиться еще в 1934 г. Именно тогда на заседании партгруппы ССА К.С. Алабян указал, что эти архитекторы могут «стремиться на Съезде отстаивать свои групповые ошибочные (слово «ошибочные» зачеркнуто – прим. Е.В.) взгляды. Мы должны быть бдительны ко всяким выступлениям. Группировки – Гинзбург, Веснин, Щусев, очевидно хотят Съезд превратить в трибуну проповедовать свои архитектурные взгляды... Этого мы не должны допустить».41

По итогам Съезда такие архитекторы как И.И. Леонидов и К.С. Мельников были вычеркнуты из архитектурной жизни страны и маргинализованы. Других удалось перековать в соответствии с новыми правилами (ил. 13). Это произошло, например, с Н.Д. Колли (соавтором Ле Корбюзье по строительству Центросоюза), в итоге зачитывавшего на Съезде «Итоги советской архитектуры»42, где конструктивизм рассматривался как неприемлемое мировоззрение и творческая система.

Окончательной победой Съезда стало публичное отречение идеологов конструктивизма В.А. Веснина и М.Я. Гинзбурга. В начале В.А. Веснин еще пытается противостоять докладу Н.Д. Колли, указывая, что все архитекторы, включая самого Колли «отдали дань конструктивизму», называл его закономерным явлением, в котором нуждалась архитектура. Но уже в конце признает, что «конструктивизм – уже пройденный этап... и только метод социалистического реализма дает нам правильную идеологическую направленность»43. (ил. 14, 15) Признание метода социалистического реализма является способом защиты В.А. Веснина на Съезде, так же как и самокритика М.Я. Гинзбурга в упоминании своего дома на Новинском бульваре, в котором «не удалось отразить типических черт советского жилья». М.Я. Гинзбург в выступлении практически не коснется конструктивизма, а вместо него попытается нащупать импульс архитектуры социалистического реализма: «От советской архитектуры требуется умение отыскать в современности эти типовые черты нашей эпохи... Они состоят, во-первых, в умении хорошо видеть и понимать окружающую действительность, живого человека, притом понимать диалектически…, и во вторых – в необычайной настойчивости, чтобы эту действительность переделать, чтобы ее улучшить во имя человека... »44 Еще вчерашний теоретик конструктивизма М.Я. Гинзбург теперь пытается говорить на неизвестном ему языке о совершенно непонятной для него архитектуре.

Таким образом в советской истории был подведен итог архитектуре авангарда. Съезд 1937 г. завершил методичное уничтожение профессиональной архитектурной среды, все очаги независимости которой в проектной и теоретической областях были разрушены. Взамен были установлены новые порядки как в художественных принципах архитектуры – становление «сталинской неоклассики», так и в архитектурном сообществе – после 1937 г. проектные мастерские были реорганизованы, а бывшие авангардисты разбросаны по вузам, небольшим проектным институтам или пристроены в подчинение к новым лидерам. Первый всесоюзный съезд советских архитекторов стал той рубежной отметкой, когда аналитический метод авангарда был вытеснен из архитектурной практики, а в архитектурной среде фактически уничтожено право на автономию художественного самоопределения, независимого от правительственных директив.